Аморальный долг. Рассказы - Александра Жуковская

Девочка Мария ужасно расплакалась и хотела поставить себе новый статус про то, какой мальчик Ипполит дурак и имбецил; но только она забыла слово «имбецил», а кроме мальчика Ипполита, некому было ей подсказать. Тогда она включила на всю громкость песню Вики Дайнеко, вот эту вот про слёзы-слёзы-слёзы капали на новый мобильный, но песня была уже совсем немодная, а из модных под ситуацию ничего не подходило. Потом вдобавок заявилась соседка и наорала на девочку Марию, а заодно на всех современных исполнителей, что, разумеется, не могло служить показателем современности данной композиции – соседка ведь была старая и, наверно, бесила ещё «Могучую кучку».

Но хуже всего было даже не это, а то, что Камила прислала ей сообщение – как же это она онлайн, если скончалась? На такое девочка Мария ничего не ответила, а просто-напросто удалила вероломную Камилу из друзей, и Киру тоже, и задумалась – а не удалить ли заодно Ипполита, который, конечно, совсем нехороший, но не убивать же его за это, а если убьют, то какой вообще смысл его удалять из друзей, и тут-то девочка Мария уже совершенно запуталась.

А мальчик Ипполит шёл по улице и думал, что ему теперь делать. Если он станет искать новую девочку, то она-то уж непременно потребует седьмой айфон, потому что не все же девочки такие хорошие, как Мария. А если без девочки, то это ещё хуже, потому что кому такое вообще понравится – без девочки?

И вот он, значит, шёл в раздумьях, а девочка Мария тем временем уже всё придумала и прислала ему огромное сообщение с кучей смайликов, и сердечек, и ошибок, и просьбами простить, и навязчивой идеей переехать в Питер. Она размышляла очень просто – в Питере его точно никто не убьёт, а что до скандала, то чёрт с ним, потом она ему новый устроит, ещё лучше прежнего.

Мальчик Ипполит и сам давно хотел переехать в Питер, потому что там бы устроился экскурсоводом в какой-нибудь Эрмитаж, да мало ли где можно в Питере устроиться. Это вам не Москва, где куда ни устройся, а при таких расценках всё равно ни черта не заработаешь сколько нужно, да даже девочке Марии на тот же айфон – хоть она и добрая, а всё равно нельзя же, чтоб она ходила без айфона как дура. И главное, в Питере он бы нашёл девочке Марии нормальную тусовку, а не этих вот дегенератов.

В общем, он ужасно обрадовался и помчался обратно к девочке Марии – помочь ей собрать вещи; вещей у неё было, хоть и немодных, а всё-таки два чемодана.

И вот, значит, он помчался к ней, она, счастливая, бросилась ему на шею, они тут же наделали совместных селфи с разными романтическими хэштэгами, всё как полагается; потом они ещё немного поскандалили, пока укладывали вещи, но это уж так, больше для профилактики; и, держась за свободные от чемоданов лапки, побежали на поезд, билеты на который предусмотрительная девочка Мария забронировала заранее.

Но все остальные девочки, как выяснилось, были ничуть не менее предусмотрительны. Поэтому не успели наши герои дойти до станции, как из-за угла вылетела шальная пуля в направлении мальчика Ипполита.

Девочка Мария даже понять ничего толком не успела – метнулась, накрыла собой, рухнула, в глазах потемнело, и в последнюю минуту она ни с того ни с сего передумала умирать – вот ведь какая была капризная девочка.

Впрочем, почему это я говорю – была? Мальчик Ипполит оказался тоже весьма предприимчивым – доставил девочку Марию в больницу, пулю вынули, кровь перелили, и стала девочка лучше прежней; мальчик Ипполит старался больницу не покидать, отчасти от большой любви, отчасти из-за нежелания снова на что-нибудь такое нарваться – а ему и так уже хватило приключений. Поэтому он сидел рядом с девочкой Марией и читал ей вслух Достоевского, а несколько его друзей – у него ведь тоже были друзья, а как же! – носили ей суши в пластиковых коробочках и мохито в термосе, потому как никакой другой пищи её бедный юный организм не принимал.

И всё бы ничего, но только девочка Мария задалась вопросом – почему к ней приходят одни только друзья мальчика Ипполита, и где, интересно, её собственные друзья? Больной, конечно, требовались только положительные эмоции; мальчик Ипполит быстренько обзвонил всю тусовку и известил, что девочка Мария не то чтобы окончательно покинула этот мир, а вот – лежит в больнице.

Друзья, конечно, повозмущались – хорош бойфренд, не мог сказать заранее, они бы тогда не устраивали всю эту поминальную пати с грустным рэпчиком; но пришли. Не все, правда, потому что кто-то был на эпиляции, кому-то было рано вставать – часов в двенадцать вечера, но набралось-таки человек десять. И о чём им было разговаривать с девочкой Марией, если та, в больнице лёжа, селфи не делала, новый клип Егора Крида не видела, вообще отстала от жизни? Не о чем с такой девочкой вообще разговаривать.

И тут ещё вот какой конфуз вышел. Как она посмотрела в их лица, модно загорелые и глянцево накрашенные, так и завопила:

– Они же мёртвые! – кричала она, себя не помня. – Они же мёртвые, мёртвые все!

Совсем больная – решили друзья единогласно и поспешили покинуть помещение. А девочка Мария ещё долго не могла успокоиться, и мальчик Ипполит отпаивал её клубничным смузи, думая про себя, что зря он всё это придумал – с Достоевским. Лучше бы девочка Мария читала квантовую физику. Пусть даже вверх ногами.

Символы

В маленьком уродливом городе шёл снег.

Ослепительно белый, безмятежный, как платье невесты, чей восьмимесячный живот, пожалуй, несколько выбивался из всеобщей атмосферы чистоты и непорочности. Софья на свадьбу не пришла – у неё были свои дела и своя белая сказка.

С трудом приоткрыла заплывшие глаза. Увидела мир, белый и болезненный. Удивилась, что в рай. Поняла, что откачали. Тонкая игла вливала кровь, грубо насилуя бледную голубую вену, разрезанную, увы, слишком неглубоко. Из последних сил Софья потянулась к игле, стараясь освободиться. Но чужие пальцы оказались быстрее.

– Да что же это вы? Да что же вы? – залопотала медсестра, молодая, краснощёкая и глупая. Она не понимала, зачем уходить из жизни. Софья, в свою очередь, не понимала, зачем оставаться. Ещё неизвестно, кто из них был прав. Значит, тот, кто сильнее.

– Да как же так-то? Вита, Вита!

Как? А вот так. Что она понимает, эта пухлая кучерявая девчонка, словно сошедшая с пин-ап открытки? Какое имеет право решать за Софью, жить ей или умирать? Но губы не слушались, и едкие, обличительные слова не шли. Вбежала другая медсестра – худая, скуластая; лохматые густые брови нахмурены, на халате не хватает верхней пуговицы, тонкие губы плотно сжаты. Смерила Софью презрительным взглядом из-под тяжёлых век, устало вздохнула.

– Фу, Зойка, ну вот оставь тебя одну. А если б откинулась? В нашу-то смену?

Софья печально улыбнулась. Забавно – Зоя и Вита. И то, и другое имя означало – жизнь. Пятый год Софья преподавала латынь и древнегреческий. Мёртвые языки. Да и сама она была мёртвая.

Потом явилась мама, притащила любимый Софьин рыбный пирог и ещё какую-то чепуху, и плакала, и говорила разные несусветные глупости – ну, подумаешь, женился, ну свет клином сошёлся, что ли, ну у тебя таких ещё будет, нельзя же из-за этого… Софья закрывала глаза и думала, как бы понезаметнее выдернуть чёртову иглу, но эта мысль тут же сменялась обрывками каких-то других, нелепых, и, как пассажиры в сонном метро, они толкались в свинцовой голове; мама и две сестры дежурили неотступно, и, в общем, ничего у Софьи не вышло.

Потом её выписали, а потом началась сессия, и Софья пошла принимать экзамен – она ведь была ответственный человек. Студенты, как им положено по статусу, несли какую-то чушь – за окном большого столичного вуза шёл снег, и хотелось вырваться на свободу. Им было, конечно, проще, чем Софье. Потому что свобода у каждого своя. Как и судьба. Обведя мутными, распухшими глазами юные глупые лица, Софья тихо сказала:

– Давайте зачётки.

Студенты изумлённо зашушукались и робко, по одному, стали продвигаться к столу; потом, осознав, что в самом деле свершилось чудо, хлынули толпой, чуть не визжа от возбуждения. Как же мало человеку нужно для счастья, подумала Софья. А может быть, любому?

Она пошла в магазин и купила водки, хотя вообще-то выпивала редко и только по праздникам. Ничего, ничего. У неё будет свой праздник. Белая мечта, белая горячка.

В метро люди отчаянно сжались в кучу. В метро она наконец-то могла побыть одна – и, отвернувшись к стене, рыдала, тоненько всхлипывая, когда поезд грохотал по тоннелю. Потом рыдала в темноте, плетясь домой; слёзы жгли щёки, замерзали.

В лифте спала, свернувшись клубочком, соседка, старуха-алкашка. Старухе, впрочем, было лет сорок, а может, и тридцать пять – кого это, впрочем, интересовало? Пахло отвратительно. Софья развернулась на каблуках, быстро-быстро зашагала вверх по лестнице. Распахнула дверь, метнулась в ванную и вылила водку в раковину. Чёрта с два она до такого опустится.